Мундир лазутчика со знаком совы

Былое и думы (Герцен)/Часть 1 — Викитека

об Одиссее, под видом избитого раба проникшем лазутчиком в Трою. .. II, 9) (священная сова – птица Афины): видимо, Плутарх или его источник допустили Черный плащ надевали в знак смерти близких или иного несчастья. в спартанском войске) и на плащ (как бы мундир, простой и грубый) – ср. Эфиопии в знак вызова на борьбу прислал к царю гонца с луком. Лук оказался нагонял страх на противника: гусары были в черных мундирах, и у каждого на черном .. Однажды вечером явился к Науменко лазутчик и рассказал, что турецкий бей песца, полярную сову и куропатку. Под тропиками она. государь мой, сей знак б л а г о д а р н о с т и за ваше преполезное. 1 В 3-м издании Возможно ль соловьем почесть сию сову, .. Старичок в мундире, слушавшей все сие со вниманием, Кто приставил тебя лазутчиком или.

Он заезжал в день две четверки здоровых лошадей: Сверх сената, который он никогда не забывал, опекунского совета, в котором бывал два раза в неделю, сверх больницы и института, он не пропускал почти ни один французский спектакль и ездил раза три в неделю в Английский клуб. Скучать ему было некогда, он всегда был занят, рассеян, он все ехал куда-нибудь, и жизнь его легко катилась на рессорах по миру оберток и переплетов.

Зато он до семидесяти пяти лет был здоров, как молодой человек, являлся на всех больших балах и обедах, на всех торжественных собраниях и годовых актах — все равно каких: Нельзя ничего себе представить больше противуположного вечно движущемуся, сангвиническому Сенатору, иногда заезжавшему домой, как моего отца, почти никогда не выходившего со двора, ненавидевшего весь официальный мир — вечно капризного и недовольного.

У нас было тоже восемь лошадей прескверныхно наша конюшня была вроде богоугодного заведения для кляч; мой отец их держал отчасти для порядка и отчасти для того, чтоб два кучера и два форейтора имели какое-нибудь занятие, сверх хождения за "Московскими ведомостями" и петушиных боев, которые они завели с успехом между каретным сараем и соседним двором. Отец мой почти совсем не служил; воспитанный французским гувернером в доме набожной и благочестивой тетки, он лет шестнадцати поступил в Измайловский полк сержантом, послужил до павловского воцарения и вышел в отставку гвардии капитаном; в он уехал за границу и прожил, скитаясь из страны в страну, до конца года.

Он возвратился с моей матерью за три месяца до моего рождения и, проживши год в тверском именье после московского пожара, переехал на житье в Москву, стараясь как можно уединеннее и скучнее устроить жизнь. Живость брата ему мешала. Стены, мебель, слуги — все смотрело с неудовольствием, исподлобья; само собою разумеется, всех недовольнее был мой отец. Искусственная тишина, шепот, осторожные шаги прислуги выражали не внимание, а подавленность и страх.

В комнатах все было неподвижно, пять-шесть лет одни и те же книги лежали на одних и тех же местах и в них те же заметки. В спальной и кабинете моего отца годы целые не передвигалась мебель, не отворялись окна.

Уезжая в деревню, он брал ключ от своей комнаты в карман, чтоб без него не вздумали вымыть полов или почистить стен. Глава II[ править ] Разговор нянюшек и беседа генералов. Лет до десяти я не замечал ничего странного, особенного в моем положении; мне казалось естественно и просто, что я живу в доме моего отца, что у него на половине я держу себя чинно, что у моей матери другая половина, где я кричу и шалю сколько душе угодно.

Сенатор баловал меня и дарил игрушки, Кало носил на руках, Вера Артамоновна одевала меня, клала спать и мыла в корыте, m-me Прово водила гулять и говорила со мной по-немецки; все шло своим порядком, а между тем я начал призадумываться. Беглые замечания, неосторожно сказанные слова стали обращать мое внимание. Старушка Прово и вся дворня любили без памяти мою мать, боялись и вовсе не любили моего отца. Домашние сцены, возникавшие иногда между ними, служили часто темой разговоров m-me Прово с Верой Артамоновной, бравших всегда сторону моей матери.

Моя мать действительно имела много неприятностей. Женщина чрезвычайно добрая, но без твердой воли, она была совершенно подавлена моим отцом и, как всегда бывает с слабыми натурами, делала отчаянную оппозицию 47 в мелочах и безделицах, По несчастию, именно в этих мелочах отец мой был почти всегда прав, и дело оканчивалось его торжеством.

Дети вообще проницательнее, нежели думают, они быстро рассеиваются, на время забывают, что их поразило, но упорно возвращаются, особенно ко всему таинственному или страшному, и допытываются с удивительной настойчивостью и ловкостью до истины. Однажды настороженный, я в несколько недель узнал все подробности о встрече моего отца с моей матерью, о том, как она решилась оставить родительский дом, как была спрятана в русском посольстве в Касселе, у Сенатора, и в мужском платье переехала границу; все это я узнал, ни разу не сделав никому ни одного вопроса.

Первое следствие этих открытий было отдаление от моего отца — за сцены, о которых я. Я их видел и прежде, но мне казалось, что это в совершенном порядке; я так привык, что все в доме, не исключая Сенатора, боялось Моего отца, что он всем делал замечания, что не находил этого странным.

Теперь я стал иначе понимать дело, и мысль, что доля всего выносится за меня, заволакивала иной раз темным и тяжелым облаком светлую, детскую фантазию. Вторая мысль, укоренявшаяся во мне с того времени, состояла в том, что я гораздо меньше завишу от моего отца, нежели вообще дети. Эта самобытность, которую я сам себе выдумал, мне нравилась. Года через два или три, раз вечером сидели у моего отца два товарища по полку: Эссен оренбургский генерал-губернатор, и А.

Бахметев, бывший наместником в Бессарабии, генерал, которому под Бородиным оторвало ногу. Комната моя была возле залы, в которой они уселись.

Между прочим, мой отец сказал им, что он 48 Говорил с князем Юсуповым насчет определения меня на службу. Поручи мне это дело, я его запишу в уральские казаки, в офицеры его выведем,— это главное, потом своим чередом и пойдет, как мы. Мой отец не соглашался, говорил, что он разлюбил все военное, что он надеется поместить меня со временем где-нибудь при миссии в теплом крае, куда и он бы поехал оканчивать жизнь. Бахметев, мало бравший участия в разговоре, сказал, вставая на своих костылях: Не хотите записывать в Оренбург, можно и здесь записать.

Мы с вами старые друзья, и я привык говорить с вами откровенно: Он явным образом в ложном положении, одна военная служба может разом раскрыть карьеру и поправить. Прежде чем он дойдет до того, что будет командовать ротой, все опасные мысли улягутся. Военная дисциплина — великая школа, дальнейшее зависит от. Вы говорите, что он имеет способности, да разве в военную службу идут одни дураки?

А мы-то с вами, да и весь наш круг? Одно вы можете возразить, что ему дольше надобно служить до офицерского чина, да в этом-то именно мы и поможем. Разговор этот стоил замечаний m-me Прово и Веры Артамоновны. Мне тогда уже было лет тринадцать, такие уроки, переворачиваемые на все стороны, разбираемые недели, месяцы в совершенном одиночестве, приносили свой плод.

Результатом этого разговора было то, что я, мечтавший прежде, как все дети, о военной службе и мундире, чуть не плакавший о том, что мой отец хотел из меня сделать статского, вдруг охладел к военной службе и хотя не разом, но мало-помалу искоренил дотла любовь и нежность к эполетам, аксельбантам, лампасам.

Еще раз, впрочем, потухающая страсть 49 к мундиру вспыхнула. Родственник наш, учившийся в пансионе в Москве и приходивший иногда по праздникам к нам, поступил в Ямбургский уланский полк. В году он приезжал юнкером в Москву и остановился у нас на несколько дней.

Сильно билось сердце, когда я его увидел со всеми шнурками " шнурочками, с саблей н в четвероугольном кивере, надетом немного набок и привязанном на шнурке. Он был лет семнадцати и небольшого роста. Утром на другой день я оделся в его мундир, надел саблю и кивер и посмотрел в зеркало. Боже мой, как я казался себе хорош в синем куцом мундире с красными выпушками!

А этшкеты, а помпон, а лядунка Приезд родственника потряс было действие генеральской речи, но вскоре обстоятельства снова и окончательно отклонили мой ум от военного мундира. Внутренний результат дум о "ложном положении" был довольно сходен с тем, который я вывел из разговоров двух нянюшек.

Я чувствовал себя свободнее от общества, которого вовсе не знал, чувствовал, что, в сущности, я оставлен на собственные свои силы, и с несколько детской заносчивостью думал, что покажу себя Алексею Николаевичу с товарищами.

При всем этом можно себе представить, как томно и однообразно шло для меня время в странном аббатстве родительского дома. Не было мне ни поощрений, ни рассеяний; отец мой был почти всегда мною Недоволен, он баловал меня только лет до десяти; товарищей не было, учители приходили и уходили, и я украдкой убегал, провожая их, на двор поиграть с дворовыми мальчиками, что было строго запрещено. Остальное время я скитался по большим почернелым комнатам с закрытыми окнами днем, едва освещенными вечером, ничего не делая или читая всякую всячину.

Передняя и девичья составляли единственное живое удовольствие, которое у меня оставалось. Тут мне было совершенное раздолье, я брал партию одних против других, судил и рядил вместе с моими приятелями их дела, знал все их секреты и никогда не проболтался в гостиной о тайнах передней. Я, впрочем, вовсе не бегу от отступлений и эпизодов, — так идет всякий разговор, так идет самая жизнь. Дети вообще любят слуг; родители запрещают им сближаться с ними, особенно в России; дети не слушают их, потому что в гостиной скучно, а в девичьей весело.

Я никак не могу себе представить, чтоб наша передняя была вреднее для детей, чем наша "чайная" или "диванная". В передней дети перенимают грубые выражения и дурные манеры, это правда; но в гостиной они принимают грубые мысли и дурные чувства. Самый приказ удаляться от людей, с которыми дети в беспрерывном сношении, безнравственен. Много толкуют у нас о глубоком разврате слуг, особенно крепостных. Они действительно не отличаются примерной строгостью поведения, нравственное падение их видно уже из того, что они слишком многое выносят, слишком редко возмущаются и дают отпор.

Но не в этом. Я желал бы знать — которое сословие в России меньше их развращено? Неужели дворянство или чиновники? Что же вы смеетесь? Разве одни крестьяне найдут кой-какие права Разница между дворянами и дворовыми так же мала, как между их названиями.

Я ненавижу, особенно после бед года, демагогическую лесть толпе, но аристократическую клевету на народ ненавижу еще. Представляя слуг и рабов распутными зверями, плантаторы отводят глаза другим и заглушают крики совести в. Мы редко лучше черни, но выражаемся. Когда граф Альмавива исчислил севильскому цирюльнику качества, которые он требует от слуги, Фигаро, заметил, вздыхая: Дворянство пьянствует на белом свете, 51 играет напропалую в карты, дерется с слугами, развратничает с горничными, ведет дурно свои дела и еще хуже.

Чиновники делают то же, но грязнее, да, сверх того, подличают перед начальниками и воруют по мелочи. Дворяне, собственно, меньше воруют, они открыто берут чужое, впрочем, где случится, похулы на руку не кладут.

Все эти милые слабости встречаются в форме еще грубейшей у чиновников, стоящих за четырнадцатым классом, у дворян, принадлежащих не царю, а помещикам. Но чем они хуже других как сословие — я не знаю. Перебирая воспоминания мои не только о дворовых нашего дома и Сенатора, но о слугах двух-трех близких нам домов в продолжение двадцати пяти лет, я не помню ничего особенно порочного в их поведении.

Разве придется говорить о небольших кражах Справедливее следует исключить каких-нибудь временщиков, фаворитов и фавориток, барских барынь, наушников; но, во-первых, они составляют исключение, это — Клейнмихели конюшни, Бенкендорфы от погреба, Перекусихины в затрапезном платье, Помпадур на босую ногу; сверх того, они-то и ведут себя всех лучше, напиваются только ночью и платья своего не закладывают в питейный дом.

Простодушный разврат прочих вертится около стакана вина и бутылки пива, около веселой беседы и трубки, самовольных отлучек из дома, ссор, иногда доходящих до драк, плутней с господами, требующими от них нечеловеческого и невозможного. Разумеется, отсутствие, с одной стороны, всякого воспитания, с другой — крестьянской простоты при рабстве, внесли бездну уродливого и искаженного в их нравы, но при всем этом они, как негры в Америке, остались полудетьми: Вино и чай, кабак и трактир-две постоянные страсти русского слуги; для них он крадет, для них он беден, из-за них он выносит гонения, наказания и покидает семью в нищете.

Ничего нет легче, как с высоты трезвого опьянения патера Метью осуждать пьянство и, сидя за чайным столом, удивляться, для чего слуги ходят 52 пить чай в трактир, а не пьют его дома, несмотря на то что дома дешевле.

Вино оглушает человека, дает возможность забыться, искусственно веселит, раздражает; это оглушение и раздражение тем больше нравятся, чем меньше человек развит и чем больше сведен на узкую, пустую жизнь. Как же не пить слуге, осужденному на вечную переднюю, на всегдашнюю бедность, на рабство, на продажу?

Он пьет через край — когда может, потому что не может пить всякий день; это заметил лет пятнадцать тому назад Сенковский в "Библиотеке для чтения". В Италии и южной Франции нет пьяниц, оттого что много вина.

Дикое пьянство английского работника объясняется точно так. Эти люди сломились в безвыходной и неровной борьбе с голодом и нищетой; как они ни бились, они везде встречали свинцовый свод и суровый отпор, отбрасывавший их на мрачное дно общественной жизни и осуждавший на вечную работу без цели, снедавшую ум вместе с телом.

Что же тут удивительного, что, пробыв шесть дней рычагом, колесом, пружиной, винтом, — человек дико вырывается в субботу вечером из каторги мануфактурной деятельности и в полчаса напивается пьян, тем больше, что его изнурение не много может вынести.

Лучше бы и моралисты пили себе Irish или Scotch whisky 36 да молчали бы, а то с их бесчеловечной филантропией они накличутся на страшные ответы. Пить чай в трактире имеет другое значение для слуг. Дома ему чай не в чай; дома ему все напоминает, что он слуга; дома у него грязная людская, он должен сам поставить самовар; дома у него чашкам отбитой ручкой и всякую минуту барин может позвонить.

В трактире он вольный человек, он господин, для него накрыт стол, зажжены лампы, для него несется с подносом половой, чашки блестят, чайник блестит, он приказывает — его слушают, он радуется и весело требует себе паюсной икры или расстегайчик к. Во всем этом больше детского простодушия, чем безнравственности. Впечатления ими овладевают быстро, но не пускают корней; ум их постоянно занят, или, лучше, рассеян случайными предметами, небольшими желаниями, пустыми целями.

Ребячья вера во все чудесное 53 заставляет трусить взрослого мужчину, и та же ребячья вера утешает его в самые тяжелые минуты. Я с удивлением присутствовал при смерти двух или трех из слуг моего отца: На этом сходстве детей с слугами и основано взаимное пристрастие. Дети ненавидят аристократию взрослых и их благосклонно-снисходительное обращение, оттого что они умны и понимают, что для чих они — дети, а для слуг — лица.

Вследствие этого они гораздо больше любят играть в карты и лото с горничными, чем с гостями. Гости играют для них из снисхождения, уступают им, дразнят их и оставляют игру, как вздумается; горничные играют обыкновенно столько же для себя, сколько для детей; от этого игра получает интерес. Прислуга чрезвычайно привязывается к детям, и это вовсе не рабская привязанность, это взаимная любовь слабых и простых. Встарь бывала, как теперь в Турции, патриархальная, династическая любовь между помещиками и дворовыми.

Помещик не верит в свою власть, не думает, что он будет отвечать за своих людей на страшном судилища Христовом, а пользуется ею из выгоды. Слуга не верит в свою подчиненность и выносит насилие не как кару божию, не как искус, — а просто оттого, что он беззащитен; сила солому ломит. Я знавал еще в молодости два-три образчика этих фанатиков рабства, о которых со вздохом говорят восьмидесятилетние помещики, повествуя о их неусыпной службе, о их великом усердии и забывая прибавить, чем их отцы и они сами платили за такое самоотвержение.

В одной из деревень Сенатора проживал на покое, то есть на хлебе, дряхлый старик Андрей Степанов. Он был камердинером Сенатора и моего отца во время их службы в гвардии, добрый, честный и трезвый человек, глядевший в глаза молодым господам и угадывавший, по их собственным словам, их волю, что, думаю, было не легко.

Потом он управлял подмосковной. Отре 54 занный сначала войной года от всякого сообщения- Потом, один, без денег, на пепелище выгорелого села, он продал какие-то бревна, чтоб не умереть с голоду. Сенатор, возвратившись в Россию, принялся приводить в порядок свое имение и, наконец, добрался до бревен. В наказание он отобрал его должность и отправил его.

Мундир лазутчика - Предмет - World of Warcraft

Старик, обремененный семьей, поплелся на подножный корм. Нам приходилось проезжать и останавливаться на день, на два в деревне, где жил Андрей Степанов. Дряхлый старец, разбитый параличом, приходил всякий раз, опираясь на костыль, поклониться моему отцу и поговорить с. Преданность и кротость, с которой он говорил, его несчастный вид, космы желто-седых волос по обеим сторонам голого черепа глубоко трогали.

Стар, батюшка, становлюсь, скоро богу душу отдам, а ведь не сподобил меня господь видеть братца в кавалерии, хоть бы раз перед кончиной лицезреть их в ленте и во всех регалиях! Я смотрел на старика: Да не одни ли безумные и достигают святости? Новое поколение не имеет этого идолопоклонства, и если бывают случаи, что люди не хотят на волю, то это просто от лени и из материального расчета. Это развратнее, спору нет, но ближе к концу; они наверно, если что-нибудь и хотят видеть на шее господ, то не владимирскую ленту.

Скажу здесь кстати о положении нашей прислуги. Ни Сенатор, ни отец мой не теснили особенно дворовых, то есть не теснили их физически. Сенатор был вспыльчив, нетерпелив и именно потому часто груб и несправедлив;. Отец мой докучал им капризами, не пропускал ни 55 взгляда, ни слова, ни движения и беспрестанно учил; для русского человека это часто хуже побоев и брани. Телесные наказания были почти неизвестны в нашем доме, и два-три случая, в которые Сенатор и мой отец прибегали к гнусному средству "частного дома", были до того необыкновенны, что об них вся дворня говорила целые месяцы; сверх того, они были вызываемы значительными проступками.

Чаще отдавали дворовых в солдаты; наказание это приводило в ужас всех молодых людей; без роду, без племени, они все же лучше хотели остаться крепостными, нежели двадцать лет тянуть лямку. На меня сильно действовали эти страшные сцены Помню я еще, как какому-то старосте за то, что он истратил собранный оброк, отец мой велел обрить бороду. Я ничего не понимал в этом наказании, но меня поразил вид старика лет шестидесяти: Когда Сенатор жил с нами, общая прислуга состояла из тридцати мужчин и почти стольких же женщин; замужние, впрочем, не несли никакой службы, они занимались.

К этому следует прибавить мальчишек и девчонок, которых приучали к службе, то есть к праздности, лени, лганью и к употреблению сивухи. Для характеристики тогдашней жизни в России я не думаю, чтоб было излишним сказать несколько слов о содержании дворовых.

Сначала" им давались пять рублей ассигнациями в месяц на харчи, потом шесть. Женщинам — рублем меньше, детям лет с десяти — половина.

Люди составляли между собой артели и на недостаток не жаловались, что свидетельствует о чрезвычайной дешевизне съестных припасов. Наибольшее жалованье состояло из ста рублей ассигнациями в год, другие 56 получали половину, некоторые тридцать рублей в год. Мальчики лет до восемнадцати не получали жалованья. Сверх оклада, людям давались платья, шинели, рубашки, простыни, одеяла, полотенцы, матрацы из парусины; мальчикам, не получавшим жалованья, отпускались деньги на нравственную и физическую чистоту, то есть на баню и говенье.

Взяв все в расчет, слуга обходился рублей в триста ассигнациями; если к этому прибавить дивиденд на лекарства, лекаря и на съестные припасы, случайно привозимые из деревни и которые не знали, куда деть, то мы и тогда не перейдем трехсот пятидесяти рублей.

Это составляет четвертую часть того, что слуга стоит в Париже или в Лондоне. Плантаторы обыкновенно вводят в счет страховую премию рабства, то есть содержание жены, детей помещиком и скудный кусок хлеба где-нибудь в деревне под старость лет. Конечно, это надобно взять в расчет; но страховая премия сильно понижается — премией страха телесных наказаний, невозможностью перемены состояния и гораздо худшего содержания.

Я довольно нагляделся, как страшное сознание крепостного состояния убивает, отравляет существование дворовых, как оно гнетет, одуряет их душу. Мужики, особенно оброчные, меньше чувствуют личную неволю, они как-то умеют не верить своему полному рабству.

Но тут, сидя на грязном залавке передней с утра до ночи или стоя с тарелкой за столом, — нет места сомнению. Разумеется, есть люди, которые живут в передней, как рыба в воде, — люди, которых душа никогда не просыпалась, которые взошли во вкус и с своего рода художеством исполняют свою должность.

В этом отношении было у нас лицо чрезвычайно интересное — наш старый лакей Бакай. Человек атлетического сложения и высокого роста, с крупными и важными чертами лица, с видом величайшего глубокомыслия, он дожил до преклонных лет, воображая, что положение лакея одно из самых значительных. Почтенный старец этот постоянно был сердит или выпивши, или выпивши и сердит.

Должность свою он исполнял с какой-то высшей точки зрения и придавал ей торжественную важность; он умел с особенным шумом и треском отбросить ступеньки кареты и хлопал дверцами сильнее ружейного выстрела. Сумрачно 57 и навытяжке стоял на запятках и всякий раз, когда его подтряхивало на рытвине, он густым и недовольным голосом кричал кучеру: Главное занятие его, сверх езды за каретой, — занятие, добровольно возложенное им на себя, состояло в обучении мальчишек аристократическим манерам передней.

Когда он был трезв, дело еще шло кой-как с рук, но когда у него в голове шумело, он становился педантом и тираном до невероятной степени. Я иногда вступался за моих приятелей, но мой авторитет мало действовал на римский характер Бакая; он отворял мне дверь в залу и говорил: Он не пропускал ни одного движения, ни одного слова, чтоб не разбранить мальчишек; к словам нередко прибавлял он и тумак или "ковырял масло", то есть щелкал как-то хитро и искусно, как пружиной, большим пальцем и мизинцем по голове.

Когда он разгонял, наконец, мальчишек и оставался один, его преследования обращались на единственного друга его, Макбета, — большую ньюфаундлендскую собаку, которую он кормил, любил, чесал и холил. Посидев без компании минуты две-три, он сходил на двор и приглашал Макбета с собой на залавок; тут он заводил с ним разговор. Что вытаращил глаза — ну? За этим следовала обыкновенно пощечина.

Макбет иногда огрызался на своего благодетеля; тогда Бакай его упрекал, но без ласки и уступок. Блохи бы заели без меня! И, обиженный неблагодарностью своего друга, он нюхал с гневом табак и бросал Макбету в нос, что оставалось на пальцах, после чего тот чихал, ужасно неловко лапой снимал с глаз табак, попавший в нос, и, с полным негодованием оставляя залавок, царапал дверь; Бакай ему отворял ее со словами "мерзавец!

Тут обыкновенно возращались мальчики, и он принимался ковырять масло, Прежде Макбета у нас была легавая собака Берта; она сильно занемогла, Бакай ее взял на свой матрац и две-три недели— ухаживал за. Утром рано выхожу я раз в переднюю.

Бакай хотел мне что-то сказать, но голос у него переменился, и крупная слеза скатилась по щеке-собака умерла; вот еще факт для изучения человеческого сердца.

Я вовсе не думаю, чтоб он и мальчишек ненавидел; это был суровый нрав, подкрепляемый сивухою и бессознательно втянувшийся в поэзию передней. Но рядом с этими дилетантами рабства какие мрачные образы мучеников, безнадежных страдальцев печально проходят в моей памяти.

У Сенатора был повар необычайного таланта, трудолюбивый, трезвый, он шел в гору; сам Сенатор хлопотал, чтоб его приняли в кухню государя, где тогда был знаменитый повар-француз. Поучившись там, он определился в Английский клуб, разбогател, женился, жил барином; но веревка крепостного состояния не давала ему ни покойно спать, ни наслаждаться своим положением.

Собравшись с духом и отслуживши молебен Иверской, Алексей явился к Сенатору с просьбой отпустить его за пять тысяч ассигнациями.

мундир лазутчика со знаком совы

Сенатор гордился своим поваром точно так, как гордился своим живописцем, а вследствие того денег не взял и сказал повару, что отпустит его даром после своей смерти.

Повар был поражен, как громом; погрустил, переменился в лице, стал седеть и Дела свои повел он спустя рукава, Английский клуб ему отказал. Он нанялся у княгини Трубецкой: Обиженный раз ей через меру, Алексей, любившим выражаться красноречиво, сказал ей с своим важным видом, своим голосом в нос: Княгиня взбесилась, прогнала повара и, как следует русской барыне, написала жалобу Сенатору.

Сенатор ничего бы не сделал, но, как учтивый кавалер, призвал 59 повара, разругал его и велел ему идти к княгине просить прощения. Повар к княгине не пошел, а пошел в кабак. В год времени он все спустил: Жена побилась, побилась с ним, да и пошла в няньки куда-то в отъезд. Об нем долго не было слуха. Потом как-то полиция привела Алексея, обтерханного, одичалого; его подняли на улице, квартеры у него не было, он кочевал из кабака в кабак. Александр — то есть Парис, похититель Елены.

Остальные — и счет по поколениям спартанских царей, и синхрония с Гомером — были расплывчаты уже для греков. По-видимому, легенда о Ликурге окончательно сложилась только в IV. Сравнение законодателя с врачом нередко уже у Платона. Ретра — Текст, приводимый Плутархом, написан языком с примесью дорийских слов и форм, некоторые слова в конце искажены; перевод приблизителен.

Котон — глиняный сосуд с одной ручкой и с узким горлышком, очень выпуклый внизу. Гимнопедии — летний спартанский праздник в честь Аполлона с состязаниями, шествиями и хорами — см. Таигет — горный кряж к западу, а Эврот — река к востоку от Спарты. Эфебы — юноши, достигшие совершеннолетия 16—18 летвнесенные в списки граждан, а в Афинах и некоторых других государствах несущие пограничную службу.

Терпандр и Пиндар — отрывки из неизвестных песен для Терпандра, по-видимому, подложные. Лесха — место для бесед ср. В Афинах обычный срок траура был 30 дней; ср. Фукидид — II, Законы, I. Фукидид — IV, 80 неточно. Палки-скиталы — описание этого древнейшего способа шифровки см. Спарта была в Греции единственным государством, заботившимся о сохранении военных тайн. Пергам — разумеется не цитадель Трои и не город в Малой Азии, а одноименный город на северо-западной оконечности Крита.

Все хронологические споры, о которых идет речь, вызваны желанием представить Нуму учеником Пифагора, жившего почти на лет позже. К римским обычаям примешалось немало лаконских Междуцарствие — так впоследствии назывался промежуток между гибелью или низложением обоих консулов данного года и выбором новых. Обо всем этом есть упоминания в других сочинениях Плутарха. Софокл умер во время осады Афин спартанцами, и тогда бог-покровитель трагедии Дионис во сне объявил Лисандру, чтобы тот не мешал погребению поэта за афинскими воротами.

Эмилия — это имя Плутарх производит от греч. Сервий — Туллий, шестой римский царь. Круглая форма храма Весты развалины его до сих пор стоят на форуме заимствована от этрусков и не имеет к этому отношения. Пельты — легкие кожаные щиты в виде полумесяца. Щиты салиев по форме напоминали восьмерку. О воспитании детей, 17; трактат этот считается подложным. Египетские колеса — египетские жрецы во время молитвы вертели колесо в знак переменчивости всего земного примеч.

Пик и Фавн — древние италийские сельские божества; поэтический рассказ об их плане — Овидий. Дактилы — греческие божества земли, обитавшие на горе Иде во Фригии и служившие Идейской матери — Рее-Кибеле. Им приписывали изобретение обработки железа. Иликий — не от греч. Мерцедин — правильнее, мерцедоний ср. И в железных щитах Два фрагмента из пеана Вакхилида цитата неточная.

Около четырехсот лет спустя Это была подавленная попытка внести какие-то изменения в римскую общественную жизнь, выдав их за заветы Нумы. Палестра — площадка, где обучали искусству борьбы. Сатурналии — праздник солнцеворота, 17—21 декабря, с карнавальной игрой в вывернутые наизнанку социальные отношения: Софокл — отрывок из несохранившейся трагедии.

Таблицы Солона — законы Солона были написаны на деревянных досках-таблицах. Колиада — мыс с храмом у афинской гавани Фалера, обращенный к Саламину. Асопида дочь Асопа — поэтическое название Саламина. По преданию, стих подделан Солоном. Мифическим владетелем Саламина считался Теламон, сын Эака, отец Аякса. Иония — афиняне принадлежали к ионическому племени, а мегаряне — к дорическому. Эсхин подробно говорит о ней в речи против Ктесифонта,сл. Килонов мятеж — подавленная попытка установить тираннию в Афинах или г.

Куреты — критские жрецы, окружавшие юного бога Зевса. Мунихия — восточная гавань Пирея с крепостью. Священные маслины — по преданию, эту маслину в Эрехтейоне на акрополе произвела из земли сама Афина, и от нее произошли все маслины в Аттике.

Диакрии — жители скудной горной части Аттики, педиэи — плодородной равнинной, паралы — торговой приморской. В отличие от тиранна, законный монарх назывался басилевс, царь. Это было связано с переходом аттической торговли от эгинской, дорийской системы мер мина — г.

Хреокопиды — неплательщики налогов. О цене медимна см. Архонты — 9 должностных лиц, ежегодно сменявшихся во главе Афин: Эфеты — коллегия, судившая дела об убийствах. Царями — то есть под председательством архонтов-басилевсов. Солон старался устранить некоторые ненормальности, возникавшие на практике вследствие этого закона.

Как раз время тебе жениться, несчастный! Какая же невеста за тебя пойдет, Какая дева? Гинекономы — должностные лица, смотревшие за поведением женщин. Плотность населения в Лаконии была почти втрое меньше, чем в Аттике прим. Здесь, по-видимому, имеются в виду все 9 архонтов. У камня на городской площади — см. Прежний кончается месяц, на смену идет ему новый. Аппий Клавдий Слепой — цензор г. Арсийская роща — местность неизвестная. Всех ликторских связок и топоров Связки прутьев с воткнутыми топорами — знак власти высших должностных лиц.

Они назывались fasces гл. Велия — холм к востоку от форума, между Палатином и Эсквилином. Яникул — холм на правом, этрусском берегу Тибра. Киклопом — то есть по-гречески! Гефест тоже считался хромым. Стоит конная статуя Клелии Сивиллиных книг — в книгах предсказаний, по преданию, купленных царем Тарквинием Гордым у Сивиллы из города Кум, искали не предсказаний будущих событий, а средств для очищения при каких-либо необыкновенных несчастьях или чудесных явлениях, как в описанном здесь случае прим.

Из дальнейшего видно, что Фемистокл принадлежал к знатному жреческому роду Ликомидов и был архонтом. Незаконнорожденный — в Аттике только брак между гражданином и гражданкой считался вполне законным; но до Перикла Пер. Триеры — длинные узкие военные суда с тремя рядами гребцов; в это время они начинали вытеснять в Греции более старые пентеконтеры с одним рядом гребцов.

Обратясь сразу к строительству триер, Афины этим разом опережали своих морских соперников. Законы, IV, в: Платон считает, что пеший бой воспитывает стойкость и беззаветное мужество, а морской набег — наоборот, безнравственную готовность повернуться и ускользнуть. Хорегом — вместо подоходного налога, в Афинах на богатых граждан налагались экстраординарные повинности: Хорег, хор которого оказывался лучшим, получал в награду венок и ставил в храме Диониса доску с записью о победе.

Приводимая запись относится к г. Стратег — в Афинах коллегия из 10 стратегов, по одному от каждой филы, переизбиравшихся ежегодно, ведала всеми военными делами.

Своим отцам — считалось, что ионяне выселились на острова и малоазиатское побережье из Афин. Текст оракула приводит Геродот VII,пер. Если даже поля меж скалою Кекропа высокой И Киферона долиной святой станут вражьей добычей, — Лишь деревянные стены дает Зевес Тритогенее Несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам. Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жен ты погубишь В пору ль посева Деметры, порою ли знойною жатвы. На эретрийских монетах чеканилось изображение каракатицы С.

Рогами — две горы на границе Аттики с Мегаридою, на противоположной от Пирея стороне Элевсинского залива. Эсхил сам был участником Саламинского сражения. Иакха — имя Диониса или какого-то друг эго бога в Элевсинских таинствах: Эакиды — потомки Эака: Пелей, Теламон, Ахилл, Аякс, чтимые на Эгине, острове Эака, Эгиняне отличились в саламинском бою не меньше, чем афиняна.

Посейдон подарил коня, Афина — маслину, и осталась победительницей. Келевсты — начальники гребцов. Фессалийцы и фиванцы воевали на стороне персов, а аргосцы держались нейтральными. Точные даты этих событий неясны. Кадуцей — жезл вестника и, следовательно, символ мира. Ариманий — Анхра-Майнью — бог зла, вечно борющийся с богом добра в дуалистической персидской религии. Мать богов — малоазиатская богиня, иногда называвшаяся Кибелой или Кибебой или, по месту культа, Диндименой ; у греков отождествлялась с Реей, матерью Зевса.

Это самоубийство Фемистокла — не более, чем моралистистическая легенда. Он и его потомки чтились в Магнесии как местные герои еще во времена Плутарха.

Единокровный брат — по афинскому закону, брат мог жениться на сестре единокровной, но не единоутробной. Военные трибуны с консульской властью — Верховные должностные лица римской республики, часто выбиравшиеся вместо консулов между и гг.

Число этих трибунов колебалось от 3 до 8; не путать с народными трибунами, о которых см. Латинские празднества — праздник, справлявшийся каждый год но не в определенный день на Альбанской горе союзом латинских городов в честь Юпитера Латиария покровителя Лация. Большие игры — Игры, посвященные Юпитеру Благому Величайшему, первоначально устраивались лишь от случая к случаю, главным образом в честь побед и триумфов, но впоследствии сделались ежегодным праздником, справлявшимся в сентябре.

Любопытно, могло ли мое правое полушарие, интересующееся в основном ягодицами блондинок и сластями и не выносящее галстуков определенной расцветки, воспринимать такие явления и процессы? Или содержание его памяти никакой военной ценности не имеет? Будь это даже правда, решил я, тем для меня хуже: Они доберутся до меня -- то есть до него -- то есть как раз до меня,-- и если ничего не вытянут из него по-хорошему, знаками, которым я его научил, то засадят его в другую школу, посерьезней моей, а уж там поблажки от них не жди.

Чем меньше оно знает, тем больше мне это будет стоить здоровья, а может, и жизни. И это отнюдь не было манией преследования. Так что я опять приступил к обследованию своей памяти. На Луне началась электронная эволюция новых видов оружия, а значит, ни одно государство, разоружившись, не было безоружным, так как сохраняло самосовершенствующийся арсенал; а вместе с тем не приходилось бояться внезапного нападения.

Война без предупреждения стала невозможной. Чтобы начать военные действия, следовало сначала просить у Лунного Агентства доступа в свой сектор. Сохранить это в тайне было невозможно, но в таком случае противник потребовал бы доступа в собственный сектор, и началась бы обратная доставка средств уничтожения на Землю. Но все это не имело смысла по причине все той же безлюдности лунных вооружений. Никто не мог послать на Луну ни людей, ни разведывательные устройства, чтобы убедиться, каким военным потенциалом он располагает на данный момент.

Придумано это было хитро, хотя поначалу префект натолкнулся на ожесточенное сопротивление штабов и возражения политического характера. Луна должна была стать полигоном эволюции вооружений в каждом из секторов. Прежде всего следовало исключить возможность конфликтов между секторами.

Парадоксы мистера Понда

Если бы оружие, созданное в одном из них, атаковало и уничтожило оружие соседнего сектора, равновесию сил пришел бы конец. Достигнув Земли, известие об этом немедленно привело бы к восстановлению прежнего положения вещей и, вероятно, к началу военных действий; сначала они велись бы самыми скромными средствами, но очень скоро воюющие стороны опять возродили бы свою военную промышленность.

Правда, на программы лунных систем были наложены ограничения, за соблюдением которых следило Лунное Агентство и смешанные комиссии,-- с тем чтобы ни один сектор не мог напасть на другой; но эта предосторожность признавалась недостаточной. Никто никому по-прежнему не доверял, ведь Женевское соглашение не превратило людей в ангелов, а мировую политику -- в общение праведников на небесах. Поэтому после переброски военных программ Луна была объявлена зоной, закрытой для.

Даже Лунное Агентство не допускалось.

Мундир лазутчика

Если бы на одном из полигонов предохраняющие программы подверглись повреждению, Земля узнала бы об этом немедленно: Они бы забили тревогу, если хотя бы одна металлическая букашка заползла на нейтральную полосу. Но и это не обеспечивало стопроцентной уверенности, без которой невозможен был прочный мир. Такую уверенность гарантировала лишь "доктрина абсолютного неведения".

Хотя каждое правительство знало, что в его секторе развиваются все более эффективные системы оружия, оно не знало, чего они стоят, а главное, эффективнее ли они, чем оружие, возникшее в других секторах. Не знало и не могло знать, так как ход любой эволюции непредсказуем.

Это было доказано уже довольно давно, и главное препятствие состояло в хронической глухоте политиков и генштабистов к аргументам ученых. И не логические доводы убедили даже самых тугоухих, а надвигающаяся хозяйственная разруха -- неизбежное следствие гонки вооружений на старый манер.

Даже последний кретин не мог в конце концов не понять, что для всеобщего уничтожения вовсе не обязательна война, атомная или обычная,-- к тому же результату приведет стремительный рост военных расходов; а так как переговоры об их ограничении впустую тянулись уже десятки лет, лунный проект оказался единственным реальным выходом из тупика.

Каждое правительство имело основания полагать, что благодаря своим лунным базам становится все могущественнее, но не могло сравнить свой тамошний потенциал с потенциалом уничтожения других государств.

Коль скоро никто не знал, можно ли рассчитывать на победу, никто не решился бы начать войну. Ахиллесовой пятой этого плана была эффективность контроля. Эксперты сразу поняли, что военные программисты прежде всего постараются создать такие программы, которые после переброски их на Луну сумеют избавиться от контроля.

  • Плутарх. Сравнительные жизнеописания
  • Былое и думы (Герцен)/Часть 1
  • Book: Охота на льва. Русская сова против британского льва!

И вовсе не обязательно нападать на спутники контроля; есть более хитроумный и незаметный способ: Все это я помнил достаточно хорошо и потому, поднимаясь вслед за Тарантогой в самолет, чувствовал себя уже спокойнее; и все же, усевшись в кресло, снова принялся перетряхивать свою память. Эту бездонную дыру залатали, однако, довольно. Луну опоясали две зоны контроля. Внутренняя следила за неприкосновенностью секторов, а внешняя -- за неприкосновенностью внутренней.

Гарантией безопасности должна была стать полная независимость обеих зон от Земли. Итак, гонка вооружений развивалась в абсолютной тайне от всех государств и правительств. Могли совершенствоваться вооружения, но не система контроля. Она должна была действовать без изменений в течение ста лет.

Все это вместе взятое выглядело, по правде сказать, совершенно иррационально. Каждое государство знало, что его лунные арсеналы пополняются, но чем -- не знало и потому не могло извлечь отсюда никакой политической выгоды. Тогда уж стоило решиться на полное разоружение без всяких там лунных осложнений, но об этом и речи не. То есть, конечно, об этом говорили с тех пор, как возник человек, -- с известными результатами.

Впрочем, когда проект демилитаризации Земли и милитаризации Луны был принят, стало ясно, что рано или поздно кто-нибудь попытается нарушить доктрину неведения. И в самом деле, время от времени печать под огромными заголовками сообщала об автоматах-разведчиках; будучи обнаружены, они успевали скрыться или же, так сказать, захватывались в плен спутниками-перехватчиками.

В таких случаях каждая сторона обвиняла другую, но установить происхождение авторазведчика не удавалось. Ведь электронный разведчик -- не человек; из него, если он правильно сконструирован, никакими способами ничего не выжмешь. В конце концов анонимные аппараты, прозванные космическими шпионами, перестали появляться. Человечество облегченно вздохнуло, особенно если учесть экономическую сторону дела. Лунные вооружения не стоили ни гроша. Энергию доставляло им Солнце, сырье -- Луна.

Последнее обстоятельство рассматривалось как еще одно ограничение эволюции вооружений, ведь на Луне нет металлических руд. Сначала штабисты всех армий не соглашались на лунный проект; они утверждали, что оружие, приспособленное к лунным условиям, на Земле может оказаться ни к черту, раз на Луне даже нет атмосферы. Не помню уж, как обошли эту трудность, хотя, конечно, и это мне объяснили в Лунном Агентстве.

Я, однако, счел излишним расспрашивать Тарантогу и даже подумал, что будет, пожалуй, безопаснее, если мы побыстрее расстанемся. В моем пиковом положении лучше всего помалкивать и рассчитывать лишь на. Только одно отчасти меня утешало: В моей голове словно бы засел враг, хотя я знал, что это вовсе не враг.

Лунное Агентство было надгосударственным учреждением ООН, и обратилось оно ко мне по весьма необычному поводу. Двойная система контроля действовала, как оказалось, слишком хорошо. Было известно, что границы между секторами остаются неприкосновенными -- и ничего.

Поэтому в изобретательных и беспокойных умах возникла картина нападения безлюдной Луны на Землю. Вооружения секторов не могли не только столкнуться между собой, но даже вступить в контакт,-- однако лишь до поры до времени.

Сектора могли бы обмениваться информацией, например, по так называемому сейсмическому каналу, то есть посредством сотрясений лунной поверхности, неотличимых от естественных сейсмических колебаний. Самосовершенствующееся оружие могло, таким образом, когда-нибудь объединиться и обрушить свой чудовищно разросшийся потенциал на Землю.

Ну, скажем, из-за сбоя эволюционных программ. Какую пользу могли бы извлечь безлюдные армии из уничтожения Земли? Разумеется, никакой, но ведь рак, столь частый в организме людей и высших животных,-- это неизбежный, хотя бесполезный и даже весьма вредный продукт естественной эволюции. Когда о "лунном раке" начали говорить и писать, когда появились диссертации, статьи, романы и фильмы о лунном нашествии, изгнанный с Земли страх перед атомной гибелью вернулся в новом обличье.

В систему контроля, среди прочего, входили сейсмические датчики, и нашлись специалисты, заявившие, будто бы колебания лунной коры участились, а сейсмографические кривые -- не что иное, как переговорные шифры; но за этим не последовало ничего, кроме растущего страха. Лунное Агентство пыталось успокоить общественность, разъясняя в своих заявлениях, что тут даже нет одного шанса на двадцать миллионов, но все это было как об стену горох.

Страх просочился даже в программы политических партий; раздались голоса, требующие периодического контроля самих секторов, а не только границ между. Представители Агентства возражали на это, что любая инспекция может быть использована для шпионажа, с тем чтобы установить, например, уровень развития лунных арсеналов. После долгих и сложных совещаний и конференций Лунное Агентство получило наконец разрешение на разведывательные экспедиции.

Но осуществить их оказалось не так-то. Из авторазведчиков ни один не вернулся и даже не пискнул ни разу по радио.

библиотека истории античности Гумер - Плутарх. Сравнительные жизнеописания

Тогда под особой защитой были посланы спускаемые аппараты с телеаппаратурой. По данным спутникового слежения, они прилунились точно в намеченных пунктах, на ничейной земле между секторами,-- в Море Дождей, в Море Холода, в Море Нектара; но ни один не передал какого-либо изображения.

Все они словно провалились в лунный грунт. Тут-то, ясное дело, и началась настоящая паника. Газеты уже требовали подвергнуть Луну упреждающему термоядерному удару. Сначала, однако, нужно было опять изготовить ракеты и бомбы, иными словами, возобновить ядерные вооружения. Из этого страха, из этой сумятицы и родилась моя миссия. Мы летели над волнистой пеленой облаков, пока, наконец, их гребни не зарозовели в лучах скрытого за горизонтом солнца.

Почему я так хорошо помнил все земное и так плохо -- все случившееся со мной на Луне? Я догадывался, в чем тут.

Недаром по возвращении штудировал медицинскую литературу. Память бывает кратковременная и долговременная. Рассечение мозолистого тела не разрушает того, что мозг уже прочно усвоил, но свежие, только что возникшие воспоминания улетучиваются, не переходя в долговременную память.

А хуже всего запоминается то, что пациент переживал и видел перед самой операцией. Поэтому я не помнил очень многого из своих семи недель на Луне -- когда я скитался от сектора к сектору.

Память сохранила лишь ореол чего-то необычайного, но словами я этого ореола не мог передать и потому не упомянул о нем в отчете. И все же -- так мне, по крайней мере, казалось -- ничего пугающего там не. Ничего похожего на сговор, мобилизационную готовность, стратегический заговор против Земли. Я ощущал это как нечто вполне несомненное.

Но мог бы я присягнуть, что ощущаемое и осознаваемое мною -- это все? Что оно ничего больше не знает? Тарантога молчал, лишь время от времени поглядывая в мою сторону. Как обычно, когда летишь на восток,-- ибо под нами простирался Тихий океан,-- календарь запнулся и потерял одни сутки. ВОАС экономила за счет пассажиров: Таможенные собаки обнюхали наши чемоданы, и мы, одетые слишком тепло для здешней погоды, вышли из аэропорта на улицу.

В Мельбурне было гораздо холоднее. Нас ожидала машина без водителя. Тарантога, должно быть, заказал ее еще в Австралии. Загрузив чемоданы в багажник, мы поехали по шоссе, забитому машинами, по-прежнему молча,-- я попросил профессора не говорить мне ничего, даже куда мы едем. Предосторожность, возможно, чрезмерная и даже вовсе излишняя, но я предпочитал держаться этого правила, пока не придумаю чего-нибудь получше.

Впрочем, ему не пришлось объяснять мне, куда мы приехали после добрых двух часов езды кружными путями; увидев большое белое здание среди пальм и кактусов, в окружении павильонов поменьше, я понял: Не такое уж плохое убежище, подумалось.

В машине я нарочно сел сзади и время от времени проверял, не едет ли кто за нами; мне не пришло в голову, что я, быть может, персона уже настолько важная -- прямо-таки драгоценная,-- что меня будут выслеживать способом куда более необычным, чем в шпионских романах.

В наше время с искусственного спутника можно не только машину увидеть -- можно сосчитать рассыпанные на садовом столике спички. Это, повторяю, мне не пришло в голову, точнее, в ту ее половину, которая и без азбуки глухонемых понимала, во что впутался Ийон Тихий. Посвящение в тайну В самую черную полосу моей жизни я попал совершенно случайно, решив, по возвращении с Энции, встретиться с профессором Тарантогой. Дома я его не застал -- он полетел зачем-то в Австралию.

Правда, всего лишь на несколько дней; но он выращивал какую-то особенную влаголюбивую примулу и, чтобы было кому ее поливать, оставил у себя в квартире кузена. Не того, что собирал настенные надписи в клозетах всех стран, а другого, занимавшегося палеоботаникой. У Тарантоги много кузенов.

Этого я не знал; заметив, что он одет по-домашнему и только что отошел от пишущей машинки со вставленным в нее листом бумаги, я хотел уже было уйти, но он меня удержал. Я не только ему не мешаю, сказал он, но, напротив, пришел как раз вовремя: Я испугался, решив, что он пишет ботанический труд и начнет забивать мне голову лопухами, былинками и стебельками; к счастью, это оказалось не. Он даже заинтересовал меня не на шутку.

Уже на заре истории, объяснял он, среди первобытных племен встречались оригиналы, которых как пить дать считали чокнутыми, поскольку они брали в рот все, что попадалось им на глаза,-- листья, клубни, побеги, стебли, свежие и высушенные корни всевозможных растений, причем, должно быть, мерли они как мухи, ведь на свете столько ядовитой растительности!

Это, однако, не отпугивало новых нонконформистов, которые опять принимались за свое опасное. Только благодаря им ныне известно, каких кулинарных стараний стоят шпинат или спаржа, куда положить лавровый лист, а куда -- мускатный орех и что от волчьей ягоды лучше держаться подальше. Кузен Тарантоги обратил мое внимание на забытый наукой факт: Целые дивизии этих палеоэнтузиастов столетие за столетием брали в рот, грызли, жевали, пробовали на язык и глотали все, ну буквально все, что росло где бы то ни было -- под забором или на дереве, и притом по-всякому: Из того, что кое-где к зайчатине подают не свеколку, а, скажем, красную капусту, кузен Тарантоги делает вывод о раннем возникновении этнических общностей.

К примеру, нет славян без борща. Свои экспериментаторы, как видно, были в каждом народе, и раз уж они выбрали свеклу, потомки остались верны ей, даже если соседние нации ее презирали. О различиях в кулинарной культуре, с которыми связаны различия в национальном характере корреляция между мятным соусом и английским сплином -- в случае с отбивной, например кузен Тарантоги задумал особую книгу. В ней он растолкует, почему китайцы, столь многочисленные с давних времен, предпочитают есть палочками, к тому же все мелко порубленное и накрошенное и непременно с рисом.

Но об этом он напишет. Все знают, повысил он голос, кем был Стефенсон, и все питают к нему уважение за его банальнейший локомотив, но что такое локомотив к тому же паровой и давно устаревший по сравнению с артишоками, которые останутся с нами навеки? Овощи, в отличие от техники, не устаревают, и я застал его как раз за обдумыванием главы, посвященной этой совершенно не исследованной теме. Впрочем, разве Стефенсон, водружая на колеса уже готовую паровую машину Уатта, подвергался смертельной опасности?

Разве Эдисон, изобретая фонограф, рисковал жизнью? Им обоим в худшем случае грозило брюзжание родственников или банкротство. До чего же несправедливо, что изобретателей технической рухляди обязан знать каждый, а великих изобретателей-гастрономов не знает никто, и никому даже в голову не придет поставить памятник Неизвестному Кулинару, наподобие тех, что воздвигнуты Неизвестным Солдатам.

А между тем сколько отчаянно смелых героев-первопроходцев пало в страшных мучениях хотя бы во время грибной охоты! Ведь у них был один только способ отличить ядовитый гриб от съедобного: Почему, скажите на милость, в школьных учебниках только и пишут, что о разных там Александрах Македонских, которые, будучи сынками царей, приходили на все готовое? Почему детишкам положено знать о Колумбе, который всего лишь открыл Америку, да и то по ошибке, на пути в Индию, а об открывателе огурца нет ни единого слова?

Без Америки мы как-нибудь обошлись бы, впрочем, рано или поздно она сама дала бы о себе знать, но огурец о себе и не пикнул бы, и к жаркому мы не имели бы приличного маринада.

Насколько же больше героизма было в гибели тех безымянных энтузиастов, чем в смерти на поле брани! Если солдат не шел на вражеские окопы, он шел под полевой суд, между тем никто никого не заставлял рисковать жизнью ради неведомых ягодок или грибочков. А в первую очередь -- у вегетарианских столовых, ведь с мясными блюдами было куда проще. Чтобы соорудить котлету или отбить отбивную, достаточно было подглядеть, что гиена или шакал делают с падалью; то же самое относится к яйцам.

За шестьсот сортов сыра французы заслуживают, быть может, настольной медали, но уж никак не памятника и не мраморной мемориальной доски, потому что эти сорта они открывали чаще всего по рассеянности. Оставил, например, растяпа-пастух рядом с головкой сыра ломоть заплесневелого хлеба, и появился на свет рокфор. Когда мой собеседник принялся порицать современных политиков за пренебрежение к овощам, зазвонил телефон.

Кузен Тарантоги снял трубку; оказалось, однако, что просят. Я был весьма удивлен -- ведь никто не мог знать о моем возвращении со звезд,-- но все тут же выяснилось. Кто-то из аппарата генерального секретаря ООН хотел узнать у Тарантоги мой адрес, а кузен, так сказать, замкнул меня с этим человеком накоротко.

Говорил доктор Какесут Вагатан, Специальный уполномоченный Советника по вопросам глобальной безопасности при Генеральном секретаре Организации Объединенных Наций. Он хотел встретиться со мной возможно быстрее, так что мы условились на следующий день; записывая в блокноте время приема, я и понятия не имел, в какую историю впутываюсь. Пока что, однако, этот звонок меня выручил, оборвав поток рассуждений моего собеседника, который жаждал поговорить о приправах с перцем; я распрощался с ним, сославшись на крайнюю занятость и дав ложное обещание вскоре его навестить.

Долгое время спустя Тарантога рассказал мне, что примула все же засохла,-- в своем палеоботаническо-кулинарном экстазе кузен забывал ее поливать. Этот случай я счел типичным: Поэтому-то у великих реформаторов, мечтающих разом осчастливить все человечество, не хватает терпения на отдельных людей. Шило не скоро вылезло из мешка. Меня не известили, что мне предстоит рискнуть головой ради человечества и отправиться на Луну, чтобы выведать, не затевают ли там чего-нибудь умные вооружения.

Сперва меня принял доктор Вагатан -- за чашкой черного кофе и рюмкой старого коньяка. Это был невероятно улыбчивый азиат, азиат образцовый: Генеральный секретарь, похоже, желал непременно познакомиться с моими книгами, но, как человек невероятно загруженный на своем высоком посту, просил меня порекомендовать ему те мои сочинения, которые я считаю наиболее важными.

По видимости случайно к Вагатану зашли еще какие-то посетители и стали просить у меня автограф. Разговор, правда, зашел и о роботах, и о Луне, но главным образом о ее роли в истории -- как декоративного элемента в любовной лирике.

Ибо положение, в котором я оставил Землю, отправившись к звездам Тельца, изменилось коренным образом: Сам не знаю, зачем, но назавтра я снова зашел в резиденцию ООН, а потом еще, раз уж меня приглашали. Они хотели видеть меня непременно и постоянно; я начал обедать с ними в столовой, весьма недурной, но настоящая цель моих все более частых визитов оставалась неясной.

Наметился как будто проект издать собрание моих сочинений Объединенными Нациями на всех языках мира, а их не меньше четырех с половиной тысяч. Хотя тщеславия во мне нет ни капли, эту мысль я признал разумной. Новые знакомые оказались страстными почитателями моих "Звездных дневников". То были доктор Рорти, инженер Тоттентанц и братья Сиввилкис, близнецы -- я различал их по галстукам. Старший, Кастор, занимался алгоматикой, то есть алгеброй конфликтов, заканчивающихся фатально для всех, кто в них вовлечен.

Поэтому данную отрасль теории игр иногда называют садистикой, а Кастора коллеги называли садистиком, причем Рорти утверждают, будто его полное имя -- Кастор Ойл, то есть Касторка. Второй Сиввилкис, Поллукс, был статистиком и имел весьма своеобразную привычку после долгого молчания вмешиваться в разговор с вопросами ни к селу ни к городу, например: Будучи феноменальным счетчиком, такие вещи он вычислял мгновенно.

Кто-нибудь из них ждал меня из вежливости в вестибюле, огромном, как ангар "космических челноков", и провожал к лифту. Мы ехали либо к Сиввилкисам, в их лабораторию, либо к профессору Йонашу Куштику, который был тоже без ума от моих книг, коль скоро цитировал их на память с указанием страницы и года издания.

Куштик так же, как и Тоттентанц занимался теорией теледублей, или телетроникой. Именно Куштик и Тоттентанц уговорили меня испробовать теледублирование на себе, то есть транслироваться человека, все ощущения которого транслируются по радио теледублю, называют "парень в трансе" или "телекинутый".

Я не долго думая согласился, и лишь много позже до меня дошло, что ни один из них не был в таком уж восторге от моих книг, а читали они меня по долгу службы, чтобы вместе с рядом других сотрудников Лунного Агентства имена которых я опущу, дабы не заносить их на скрижали истории незаметно втянуть меня в проект, названный Лунной Миссией.

А потому что я ведь мог отказаться и вместо того, чтобы лететь на Луну, вернуться домой, выведав все тайны Миссии. Ну и что, мог бы спросить меня кто-нибудь с непонимающим видом, мир, что ли, от этого перевернулся бы?

В том-то и дело, что мог перевернуться. От человека, выбранного Лунным Агентством среди тысяч других, требовались максимально возможные компетентность и лояльность. Компетентность -- это понятно, но лояльность? По отношению к кому я должен был оставаться лояльным? По отношению к Агентству? В известном смысле -- да, поскольку оно представляло интересы человечества в целом.

Речь шла о том, чтобы ни одно государство в отдельности, ни одна группировка или, допустим, тайная коалиция государств не могла узнать о результатах лунной разведки, ибо тот, кто первым узнал бы о состоянии лунных вооружений, мог получить стратегическую информацию, дающую ему перевес на Земле. Воцарившийся на ней мир вовсе не был, как отсюда видно, идиллией. Вот так ученые, рассыпавшиеся передо мной в любезностях и словно ребенку позволявшие мне забавляться теледублями, в сущности, рассекали мой мозг по живому или, вернее, помогали это делать компьютерам, что незримо участвовали во всех наших беседах.

Кастор Сиввилкис со своими сюрреалистическими галстуками тоже был тут, в качестве теоретика конфликтных игр с пирровым исходом, а ведь именно такую игру вели со мной -- или же против. Чтобы принять или отвергнуть миссию, надо было с ней ознакомиться; но если бы затем я от нее отказался или дал бы свое согласие, а вернувшись, выдал кому-нибудь результаты своей экспедиции, возникло бы положение, которое алгоматики называют предкатастрофическим.

Кандидатов имелось множество -- всевозможных рас и национальностей, с различным образованием и различными заслугами в прошлом; я был одним из них, даже не догадываясь об.

Избранник должен был стать представителем человечества, а не шпионом, хотя бы потенциальным, какой-либо державы. В шифрованных рапортах он именовался Миссионером. Объяснил ли мне кто-нибудь все это до конца? Тем не менее, когда я был уже назначен Миссионером LEM: Самой высокой, если не для человечества, то для меня: А так как я знал, что теперь они должны послать меня в небеса, раз уж я оказался лучшим и надежнейшим из всех кандидатов, то в промежутке между очередными стартовыми отсчетами я сообщил об этой догадке своим коллегам -- Сиввилкисам, Куштику, Блэхаузу, Тоттентанцу, Гаррафизу о Гаррафизе я еще, может быть, расскажу отдельно ; все они, вместе с дюжиной техников-связистов, составляли земной экипаж моей селенологической экспедиции, то есть должны были стать для меня тем же, чем для Армстронга и компании был во время полета "Аполло" центр в Хьюстоне.

Именно так я и сказал, этими самыми словами, чтобы проверить их реакцию: И точно -- они застыли как громом пораженные. Эта сцена и теперь у меня перед глазами. Небольшое помещение на космодроме -- так называемый "зал ожидания",-- обставленное по-спартански: Первым, кажется, отозвался Кастор Ойл.

Что это, мол, не они, что это компьютер, да и то лишь в уравнениях, ибо, конечно, в чисто математическом плане решение леммы Perfect Assured Secrecy именно таково, но эта абстракция, не учитывающая этического коэффициента, никогда не входила в расчет -- и я оскорблю их всех, говоря такое, в такую минуту Но оставим в покое этику. Все вы, сколько вас тут ни есть, почти что святые, да и я.

И все-таки неужели никому из вас, с компьютером во главе, не пришло в голову именно ЭТО? Что такое предположение подорвет мою лояльность?

А его брат добавил, глядя мне прямо в глаза ласково и вместе с тем испытующе: Над выходом на площадку космодрома зажегся зеленый сигнал, и одновременно отозвались все зуммеры в знак того, что неисправность устранена и мне пора снова лезть в ракету.

Ни слова не говоря, я повернулся и пошел в их сопровождении, обдумывая по дороге эффектную концовку этой истории. Я опережаю события, но, если уж начал, надо закончить. Когда я покинул стационарную околоземную орбиту и они черта лысого могли мне сделать, то на вопрос о своем самочувствии ответил, что чувствую себя превосходно и подумываю о том, не стакнуться ли мне с лунным государством, чтобы всыпать кое-кому из земных знакомых.

И как же фальшиво прозвучал их смех в моих наушниках Но все это было потом, после экскурсий по псевдолунному полигону и посещения "Джинандроикс Корпорейшн". Эта гигантская фирма по торговому обороту опередила даже IBM, хотя начинала как ее скромный филиал. Тут я должен объяснить, что "Джинандроикс", вопреки распространенному мнению, не производит ни роботов, ни андроидов, если понимать под ними человекоподобные манекены с человекоподобной психикой.

Точная имитация человеческой психики почти невозможна. Правда, компьютеры восьмидесятого поколения умнее нас, но их духовная жизнь не похожа на нашу. Нормальный человек -- существо крайне нелогичное, и в этом его отличие как человека. Это разум, верно, но сильно загрязненный эмоциями, предрассудками и предубеждениями, источник которых -- в детских переживаниях или же в генах родителей.

мундир лазутчика со знаком совы

Поэтому специалисту не так уж трудно разоблачить робота, выдающего себя например, по телефону за человека. Они были слишком логичны а говоря попросту, слишком умны; у мужчин, развлекавшихся с подобными умницами, развивался комплекс неполноценности и, конечно, слишком дороги.